Правоохранительная система закрытого города

Адвокату Дубровской Н.Т. с благодарностью

ЗАТО. Многие ли знают расшифровку этой аббревиатуры? Да и вообще: многие ли слышали ее? Тем не менее система ЗАТО — один из основных институтов вчерашнего тоталитарного СССР и сегодняшней «демократической» Российской империи. (После Чечни есть ли еще здравомыслящие люди, определяющие Россию не иначе как империю)?

ЗАТО — это Закрытое Административно –Территориальное Образование. Долгое время жили эти ЗАТО (в просторечии: «запретки») по секретным инструкциям, положениям, для простого люда совершено неведомым. И это устраивало всех: власти городов устраивало потому, что никто наних пожаловаться не мог; а «простых смертных» потому, что указанное «неудобство» им компенсировали повышенной зарплатой и сытой жизнью, т.е. компенсировали приобщением к кормушке. Вся страна перебивалась с хлеба на воду, а «запретки» не знали ни в чем нужды. Нужда, она ведь в то время определялась не только отсутствием колбасы в магазинах и талонами на все. Руководители предприятий никогда не забудут, что значит «выбить фонды», а потом еще и реально получить эти фонды. «Запретки» же нужды не знали и в этом: что и сколько заказали (даже не попросили!), то и получили. И это во всех сферах. Вспомните, сколько мучений доставляла всем покупка билетов на поезд или самолет! В «запретке» же не было проблем и с этим. Как не было проблем с городским транспортом, местом в садике для ребенка, чистотой улиц и так далее, так далее, так далее. «Шоколадники», как называли жителей «запреток» остальные граждане страны (и называли совершенно справедливо), очень гордились своими городами и негодовали по поводу непорядков «Большой Земли» (т.е. всей прочей территории страны) — не умеют–де работать, бездарные руководители. При этом, конечно же, оставляли в стороне тот факт, что на рубль финансирования «Большой земли» в «запретке» приходилось десять, а то и сто. Но, как известно, сытый голодного не понимает. И так хорошо жилось всем в «запретке», что никто в ней и не задумывался над будущим: сытая, беззаботная, комфортная жизнь, казалось, будет длиться вечно.

Гром, как водится в России, грянул неожиданно: разразилась «Великая криминальная революция», как назвал эту ситуацию Говорухин. Можно соглашаться с этой оценкой, можно категорически ее не принимать, но случилось то, что случилось: «Союз нерушимый» рухнул. Это — трагедия для людей. Можно сколь угодно убедительно говорить о том, что стало лучше (я сам принадлежу к тем немногочисленным людям в стране, которые ни за что не променяют нынешнюю неустойчивую жизнь на затхлые годы правления большевиков), но для подавляющего числа советских людей — трагедия. И для тех, кто оказался в «ближнем зарубежье», и для тех, кто стал гражданином Российской Федерации. Кошмаром обернулись перемены и для жителей закрытых городов: практически в одночасье чуть ли ни все преимущества «запреток» превратились в свою противоположность. Самое же больное оказалось в том, что города эти были отставлены от кормушек. Это был шок. Та самая шоковая терапия на практике. Тут же выяснилось, что практически все население «запреток» оказалось беспомощным перед жизнью: руководители выказали свою абсолютную бездарность в руководстве, и видно было, что любой директор свечного заводика с «Большой земли» даст 100 очков вперед и директору «запретного» суперпредприятия и всем его замам, потому что он привык крутиться, рассчитывать только на самого себя, а эти только «руководили», т.е.подписывали бумаги, услужливо заготовленные сонмом подчиненных.

Оказался не готовым к жизни и «простой» люд «запреток»: ни тебе централизованных поставок (самое главное!), ни (чуть позже) строительства жилья в объемах, и не снившихся «Большой земле», ни роскошных окладов — «Госзаказ урезали!»

Вот тогда-то и появилось это самое понятие — ЗАТО. Смекнув все же, что прошлая жизнь уходит безвозвратно (хотя очень хочется ее возврата, отчего и голосуют «запретчики» за жириновских всех мастей большей частью), стали «ястребы» (да–да, «ястребы», которыми нас пугали, предполагая в этой роли американскую партию войны – это как раз руководители предприятий закрытыхгородов и «примкнувшие к ним» разработчики ядерного оружия, те самые ученые-атомщики, — все они очень любят истерию военной угрозы со стороны Запада. По–житейски все это понятно: нет угрозы — нет сотен тысяч теплых мест, а то и – миллионов мест) продвигать в Верховном Совете закон о закрытых городах, чтобы хоть как-то оттянуть крах этой системы (крах этот неизбежен, не знаю как это можно не понимать?), чтобы законом закрепить свои многочисленные льготы, на которые у работников закрытых предприятий ничуть не больше прав, чем у любого крестьянина. Но горожане так не думают: очень тяжело выходить из дурмана, в котором жили десятилетиями. Особенно, если дурман сытый и комфортный.

Закон о ЗАТО худо ли, бедно ли был принят и города получили некоторую передышку, которая длится по сегодняшний день. Этот закон несколько приморозил ту ситуацию коммунистического режима, которая существовала в городах десятилетиями. Города (возможно , не все, т.к. в некоторых из них сменилось —таки руководство, и у власти оказались люди, понимающие ситуацию и способные к работе), не понимая убийственности этого Закона для них в случае продолжения бездействия и питания иллюзий, стали уверенно продвигаться к краю полного своего краха. Управляющая же верхушка со всеми своими карательными институтами продолжает резвиться напоследок: пир во время чумы.

Одним из таких карательных институтов ЗАТО является правоохранительная система.

Если раньше, в период тихого сытого благополучия, преступность в «запретках» едва тлела и запросто можно было отпускать детей гулять ночью по городу, то в наши дни не редкость и убийства. Правоохранительные органы забили тревогу: вал преступности нарастает, скоро захлестнет — давайте срочно штаты, деньги, технику, иначе не справиться нам.

Штаты, деньги и техника нужны, слов нет — всем нужны, не только «органам». Причина же «захлебывания», я думаю, в другом — в неспособности правоохранительных органов «запреток» к нормальной, профессиональной работе. «Органы» разделили судьбу всех прочих жителей и институтов «запреток»: дармовым благополучием десятилетий они оказались изнежены и потому самостоятельная жизнь для них — если не смерть, так жуть, шок. Много ли в шоковом состоянии наработаешь? Раньше «органам» «запреток» напрягаться не приходилось: за них работал режим зоны — людей с судимостями в зону просто не ввозили, а едва проштрафившихся в 24 часа из зоны удаляли. Сито режима обеспечивало органам безмятежное существование. Охраняло их еще одно очень существенное обстоятельство: отсутствие контроля.

Какова привычная система администрирования в советском обществе? Рабочий, над ним бригадир, над бригадиром мастер, потом начальник цеха и так далее. То же в системе Советов, партийной системе, в юстиции. Маленький районный прокурор поднадзорен городской прокуратуре, та, в свою очередь, областной, потом республиканский уровень и, наконец, Генеральная прокуратура. Какой простор для обжалований. (При всем том, что всем известно в реальности).

Иное дело прокуратура «запреток». Здесь нет обычной прокуратуры, только прокуратура военная. А военное ведомство, как известно, как в СССР, так и в России из–под длани закона выведено. (Это вам докажет кто угодно, спросите, хотя бы, у солдатских матерей). И вот в «запретке» прокуратура — это в/ч N такой–то. Ну–ка, суньтесь туда! А допуск у вас есть? И так далее.

Роль прокуратуры в правоохранительной системе главенствующая. Если кто—то думает, что ветви «органов»: милиция, прокуратура, следствие — сами по себе имеют свои задачи, независимы друг от друга, то он ошибается. Все — один оркестр, и собственный опыт позволяет мне причислить к оркестрантам и адвокатов «запреток». Работают слаженно над одной пьесой. Дирижирует же всем прокуратура. Которая, как и любой настоящий дирижер, тоже не самостоятельна, ибо всегда играет чужую музыку: традиционная работа на заказ. Поэтому, в моем личном случае, к примеру, все исполняют заказанную роль.

Прокуратуре была заявлена на меня статья уголовного кодекса. (Об этом мне в открытую сказали за два месяца до возбуждения уголовного дела). Именно по этой статье прокуратура меня и арестовывает (некоторые наивно полагают, что арестовывает следствие — с санкции прокурора. Если формально это так выглядит ,то это не значит, что это так на самом деле — формально мы с 80–го года при коммунизме живем — нужны ли еще примеры государственного вранья?)

Следствию дано задание под уготовленную версию добыть доказательства — оно рьяно, отбросив многие прочие дела, кидается на поиск этих доказательств, при этом, понятно, не гнушаясь ничем: скажем, из изъятых бумаг вдруг начинают исчезать документы, опровергающие заказанную следствием версию; экспертам предлагают на экспертизу неполный объем работ и т.д. А когда друзья «на воле» начинают кампанию за мое освобождение, то прокурор прицыкивает на них: «Будете продолжать, ужесточим к нему режим». Не то что совесть (потерянное для прокуратуры понятие), элементарная осторожность отказывает прокурору: ведь этой фразой («Ужесточим режим») он выдает себя с головой:

во–первых, он признает, что команды милиции, в чьем ведении находится изолятор, дает он — прокурор, т.е. он — дирижер;
во–вторых, прокурор подтверждает, что ни о какой законности не может быть и речи, что он и не думает выполнять главную и единственную свою функцию: наблюдать за соблюдением законов; потому что «ужесточение режима» может произойти единственно в случае нарушения мною ( м н о ю ) правил содержания следственно–арестованных (которые, к слову говоря, мне так и не были даны, хотя только прокурора лично я просил об этом дважды. Интересная ситуация, не так ли: не нарушать Правил, которых тебе не дают), и сделать это может администрация СИЗО или ИВС, но никак не прокурор.

Прокурора это не смущает — он у нас вне закона, вернее он и есть — Закон.

Вот он — беспредел в действии.

И попробуй проконтролируй этих забронированных ребят, надевших аж два защищающих мундира: мундир работников юстиции и военный мундир, т.к. они работники в/ч. Это чего же они так боятся, если так упаковались?

Итак, прокуратура руководит, следствие (собственное и милицейское) старается изо всех сил,а бедному крестьянину податься некуда. Жалобы в местный суд остаются просто без ответа (кто тут и что нашептывает суду?), в областную прокуратуру пожаловаться нельзя — не по подчиненности, а Москва — далеко, ох, далеко. Да и какое дело Москве до наших дел? И кто Москве ближе — городской прокурор, милый коллега, бывающий там в командировке когда–никогда, или какой–то обвиняемый, мнящий себя невиновным? Раз мы взяли — значит виновен, невиновных мы не берем. («Тут невиновных не содержится ни одного», — сказал при мне другому арестованному зам.начальника ИВС. Потому, я думаю, можно взять нашу конституцию с ее статьей 49 и сходить с ней не так далеко. Своими словами зам.нач. ИВС показал, что именно так он и относится к Конституции. И это — не рядовой работник «органов»).

Про милицию в этой системе разговор особый. Зная многих милиционеров лично — как руководителей, так и рядовой состав, могу сказать о них словами героя Высоцкого: «А, в общем —то, несчастная она баба, Верка». Милиция всегда была в стране в законе. А какой ей и быть, если изначально она родилась как карательный орган власти по отношению к народу, эту власть не принявшему? Оттого и клички милицейские обидные для них: «мусора», «менты поганые». В самом начале в милицию шло всякое отребье, не сумевшее добыть себе пропитание добропорядочным трудом. Потом шли годы и десятилетия, генофонд страны истреблялся (руками той же милиции, кстати), проходило постепенное выравнивание по интеллекту, психологии, нравственным устоям тех, кто находился по обе стороны колючей проволоки. И сейчас быть милиционером уже не столь зазорно, как это было, скажем, в 60–тые годы, когда родственник –милиционер — позор семьи. Еще более «уравнял милицию в гражданских правах» разразившийся экономический кризис, который, как и положено по Марксу, сдвинул и нравственные устои. Когда бы и кому бы в каком бы кошмарном сне могло присниться, чтобы мечтой девочки о профессии стала мечта быть проституткой? Так вот и служба в милиции почти перестала быть позором — во мнении народа. Появилось понятие «престиж», заменившее понятие «нравственность». И престижной стала любая работа, где бы то ни было и кем бы то ни было — лишь бы много платили. Ну и государство постаралось, закамуфлировав милицию в прямом и переносном смысле: ОМОН, СПЕЦНАЗ, — вроде как и не милиция, не Урфинджусевы деревянные солдаты, а слава Отечества. И форма проамериканская ― как раз для подросших видеомальчиков, чувствующих себя Чаком Норрисом. Но многие эти мальчики, вкусив милицейской романтики закрытого города, поняли, что перестрелок и погонь тут нет, а конвоировать с автоматом воришку по пьянке — не велика ни честь,ни доблесть. Может быть многие из них, поняв свою роль в правоохранительной системе города, были разочарованы: рутинная работа по патрулированию улиц, весьма скучная работа участкового инспектора, разбор семейных склок, собирание пьяных, — т.е. мелочевка как и везде. «Серьезной» работы практически нет, т.к., с одной стороны, ее и нет, а, с другой стороны, прокуратура и оперативники этой работы всячески избегают,загружая себя удобной «уголовкой» — по своим способностям (и, заметим в скобках, — поступившему заказу). И если старшее поколение милиционеров, не один десяток лет отработавшее наэтой службе, притершееся к ней, решившее уже все нравственные проблемы, с ней связанные, спокойно дорабатывает до пенсии, то молодые, стараясь хоть как–то удовлетворить свои амбиции (ребята, амбиции в других местах удовлетворяют, уж точно не на этой службе), изображают из арестованных государевых преступников и потому вооружаются автоматом, когда ведут 80 метров из ИВС в суд по закрытому милицейскому двору обвиняемого по112–й статье, часть II–я, очень серьезно предупреждая: «При попытке к бегству будем стрелять». Обвиняемый, которому за пятьдесят и который отсидел уже 4 с лишним месяца в СИЗО, и мысли о побеге не допускает. Максимум, что ему грозит — 6 месяцев лишения свободы, 4 с лишним из которых он уже отсидел. (Вот загадка для будущих пытливых исследователей «правоохранительных» военных прокуратур «запреток» — как это избирается мерой пресечения заключение под стражу обвиняемому по статье, где максимум 6 месяцев? А вот так — на то она прокуратура и военная, т.е. — беспредельная). Куда он побежит? Если у нас больные «органы», то это вовсе не значит, что и отлавливаемые ими «преступники» — точно такие же. Однако, — привычка мерить по себе.Что же до заключения под стражу, то иного в «запретке» что–то и не видно. Как только открывается уголовное дело, обвиняемого — под стражу. Ну, это как необходимость: сел в машину — ключ в зажигание, иначе не поедешь. Так и тут: сначала под стражу, а уж потом будем разбираться. Или иной мотив: под замок тебя, посидишь, будешь с нами сговорчивым. Тут уже милиция ни при чем, тут опять мы возвратились к прокуратуре и следствию.

Роль милиции тут — роль тех самых камуфлированных мальчиков из ИВС: «дубинал» на тюремном жаргоне. Очень следствие и прокуратура обижаются, когда кто–то заявляет: в изоляторах бьют. А если еще осмелиться предположить, что бьют по указке следствия или прокуратуры (а этих сиамских близнецов не разделить), то тут возмущению и предела нет: грозят судом. Так вот, милые «обиженки», — бьют. Для вас добывают показания, раз, и, второе, что столь же гнусно, бьют, чтобы придать своей ментовской позорке хоть какую–то значительность. Какие к тому доказательства? Проведите простой следственный эксперимент: посидите в камере месячишко и послушайте, что говорят, посмотрите на рубцы на спинах,заикнитесь тюремному персоналу о каких–нибудь правах. 300% дам вам вперед, что слабо вам это сделать (как слабо вести любое следствие объективно) и еще 500 или тысячу, что получите вы за свои «правокачания» «дубинала на продоле» (говоря же не вашим, а нормальным языком русским — изобьют вас дубинками в коридоре). А если вам нужны материалы для возбуждения уголовного дела по факту избиения арестованных (мой следователь, очень обидчивый «потомственный дворянин» уж так пытался уверить меня, что и он на страже прав заключенных — даже кого–то когда–то привлек за избиения. Это мне так говорил — и в это же время его подследственного били в КПЗ: следователи как–то упускают из виду, что арестованные общаются друг с другом), то никогда от них вы их не получите — что они, дураки, жаловаться на «милицейку» тем, кто этой «милицейке» задания и дает? Это чтобы потом, самое малое, лишиться передач, душа, прогулок, пайки (да–да: могут просто не дать эту скудную пайку: тут уже свидетельствую лично)? Это ― пустяки. Страшнее получить «два литра». Не знаете, милые читатели, что это такое? А это, когда вас одевают, дубинку (или приклад автомата — свидетельство С.К.) обматывают тряпкой (все для того,чтобы не появилось свидетельств избиения ― синяков) и отбивают вам почки. Что же, арестованный на это пойдет? Пойдет только тогда, когда получит срок и уедет в зону. Но и тогда он будет бояться — теперь уже «зоновской» администрации, потому что система эта — одна, иначе ее ни один арестант не воспринимает.

Мы же пока вернемся в нашу зону, т.е. «запретку», закрытый город, ЗАТО.

Говоря о закрытости города для контроля нельзя не упомянуть о любимом трюке следствия и прокуратуры (помните, что они — сиамские близнецы?) с адвокатурой.

Что на «Большой земле»? Большая земля, т.е. полно прокуратур, но и немало адвокатов. И знать друг друга, а уж тем более находиться в приятельских отношениях друг с другом им несколько затруднительно (но не исключено, конечно).

Иное дело закрытый город: вот они все вместе, в одном здании порой. Прекрасно друг друга знают (что не преступление, конечно), прекрасно ладят друг с другом. А лад этот ну просто замечательный, по Марксу — т.е. на экономической основе. Трюк же простой: по той или иной причине (на основании материала «оперов», например) следователь С. возбуждает уголовное дело против гражданина Г.

С первого допроса гражданина Г.в наручниках уводят в КПЗ. Семье следователь звонит и сообщает: так,мол, и так. Проходит 3 дня, гражданин Г. из задержанного по 122–й статье УПК РФ превращается (постановлением следователя С.) в арестованного по обвинению (или по подозрению) в совершении преступления. Гражданин Г. еще надеется, что через неделю «разберутся и выпустят», но через неделю ему вежливый следователь С. предъявляет обвинение и тут же допрашивает гражданина Г. В качестве обвиняемого. И тут же (а бывает чаще, и раньше) предлагает гражданину Г. подумать о найме адвоката. Гражданин Г. в растерянности: сокамерники его предупреждали, что иметь или не иметь адвоката — все равно, лучше даже не иметь, потому что «наши» адвокаты все «ментовские», только деньги выбросишь. Есть, правда, один (два, три), который может помочь («Вовику» помог, «Рыжего» нагнал), но он дорого берет. А на допросе следователь С. участливо спрашивает: «Ну так как — пригласить адвоката? Правда, все они тут слабые, есть только один (два, три), который заставляет нас вертеться. Но он дорого берет. Подумайте». И называет адвоката А. — как раз того, про которого говорили в камере! Заколебался гражданин Г. А чтобы колебания его остановились в нужной точке, следователь С. быстренько отправляет гражданина Г. в СИЗО («Здесь, в ИВС, у нас — рай, а вот в СИЗО…» — это мне говорили).

В СИЗО гражданин Г. видит, что «катаются» (т.е. ездят из СИЗО в ИВС пока идет следствие) тут граждане ГГ. по 8–10 месяцев, а то и 2–3–4 (!) года, тут он услышит, что «попасть сюда легко, а вот выйти отсюда…». Побывает он и в камерном аду, вкусит много чего. И когда явится пред очи следователя С. этак недельки через 3–4, то скажет: «Мне нужен адвокат А.» И адвокат А. не замедлит явиться.

И начнутся чудеса. Для гражданина Г. Из обвинения вдруг начнут исчезать эпизоды — в совершенном соответствии с получаемыми адвокатом А. от гражданина Г. суммами. Вдруг начнется переквалификация статей: с «тяжелой» на более «легкую». А после более существенного переливания US долларов (нынче так — долларами берут) из кармана родителей гражданина Г. в карман адвоката А., изменит следователь С. (ставший, кстати, чрезвычайно любезным на допросах) гражданину Г. меру пресечения: с содержания под стражей на подписку о невыезде. А по суду потом получит гражданин Г. «три на два», т.е. три года лишения свободы с отсрочкой исполнения приговора на два года — это по той статье, где грозило ему до десяти с конфискацией. «Такие дела», как сказал бы Курт Воннегут. И ладно бы, если бы все этим кончилось, но вот маленькая незадачка: с гражданином Г. По делу проходили еще гражданин Г1 и гражданин Г2. Гражданин Г1 тоже послушался следователя С. и нанял адвоката А. и получил по суду 2 года условно, а вот у гражданина Г2 денег на адвоката А. просто не нашлось, потому поехал он за казенный счет «в дальний путь на долгие года».

И последняя тонкость в истории с адвокатами. Закон все же вы можете использовать: пожалуйста, вправе нанять хоть Плевако. Но имейте в виду, что разрешение на въезд в зону вашему Плевако подписывать (согласовывать) каждый раз будет следователь. Следователь С. Такая уж особенность правоохранительной системы закрытого города.

Дальнейшие выводы можете сделать сами.

Трюкачество следователя с адвокатом, конечно же, не феномен ЗАТО. Сплошь и рядом оно встречается и вне зоны . Но в зоне вы не имеете практического выбора. (Как и по многим другим вопросам).

Описывая вроде бы теоретический случай (С., А., Г. …), я имел в виду совершенно конкретных лиц и уверен, что они себя прекрасно узнали. Просто вижу их негодование и их жажду расправиться со мной (благо, система расправы — они же сами). Хочу только добавить маленький штрих, господа, напомнив вам старую истину: лучший способ быть обманутым — считать себя хитрее других. Есть и свидетели и непосредственные участники ваших «хитроумных» трюков, которые дадут при необходимости подтверждающие показания. (А необходимость эта, возможно, возникнет и без ваших мстительных действий). Есть, как вы любите говорить, и «иная система доказательств». Не все ведь коту масленица, и на Костю Сапрыкина методы есть.

Системы судопроизводства закрытого города намеренно не касаюсь в этой статье, хотя имею уже личный опыт соприкосновения с нею. Могу сделать некоторые выводы, провести некоторые аналогии. Однако, еще не вечер — впереди собственный судебный процесс, который мне даст, несомненно, больше материалов для размышлений (и времени на них), чем имеющиеся сегодня. Тогда и напишу.

Еще я понимаю, что многое из того, что присуще правоохранительной системе закрытого города присуще этой системе и в обычныхгородах, а пуще всего — любым провинциальным, пусть и открытым, городкам, потому что суть власти в них точно такая же, как в «запретках»: диктатура местного князька — директора главного (или единственного) предприятия. Отличие — нет режима зоны, т.е. одного из защитных щитов. Но от этого понимания правоохранительная система закрытого города ведь не становится иной.

Остался еще один мазок этой системе — описание ИВС закрытого города, но лучше это сделать отдельно, чтобы дать картину ИВС вообще, т.к. явление это интересное: ИВС — «выродок» тюремной империи; тюрьмы, СИЗО, лагеря — это все детища внутренних войск, а вот ИВС — это те самые, по арестантам, «менты поганые», тут психология иная, ибо идут сюда кадры добровольно. Думаю,что ИВС я опишу — уж тут опыт общения и наблюдений у меня обширнейший.

В заключении (ирония судьбы: слова эти можно воспринимать буквально) выражаю надежду,что информация эта хоть в какой–то мере окажется полезной читателю, если, прежде того, найдется благосклонный ко мне издатель.

СИ 74 /3, камера 169

г. Челябинск

1995 год