Худая кровь империи

Необходимое предисловие

Бог создал человека по образу и подобию своему. Человек, в свою очередь, начал населять мир своими творениями, которые были подобны ему самому, но уже не богу. Одно из самых значительных, может быть самое значительное создание человека — институт государства. Поскольку создано государство людьми, то и несет оно в себе отпечатки человеческих качеств, на передний план которых выходят далеко не лучшие и приятные. И как человеческий организм состоит из множества органов и систем, так и государственный организмвобрал в себя уйму всевозможных учреждений и организаций, которые, тесно общаясь друг с другом, образуют отлаженные (или не очень — в зависимости от здоровья всего организма) системы, функционирующие постоянно, без перерыва на сон и отдых. Если такое сравнение государства с организмом правомерно, то рискну кровеносной системой государства назвать тюремную систему: именно она питает заскорузлый мозг империи необходимым ей кислородом: реальными доказательствами послушания насилию.

По пути снизу вверх течет в центр густая темная кровь людских судеб и страданий, апелляций и жалоб, сроков и надежд. Пройдя через сердце столицы, осветленная и разжиженная кровь, отравленная приказами, распоряжениями и циркулярами, спускается вниз, попадая в каналы тюрем и капиллярчики ИВС, чтобы там вновь, загустев человеческой болью, воронками и «столыпиными», начать новый тяжелый путь наверх, на новый круг вывернутого наизнанку Дантова ада.

Система работает день и ночь, не зная перерывов и отпусков, потому что иначе и не может быть: остановится она — погибнет мозг империи.

Она и сама — империя: ее размеры, способы управления — суть имперские. Но и кроме этого, если на карту государства нанести нити, связующие центр и периферию, то получится картинка сплошной сети, пугающей взор: толстые нити (сосуды) идут от центра к крупным городам (централам), оттуда меньшими ниточками к колониям (слово-то какое — чисто имперское: колонии), изоляторам временного содержания (ИВС). ИВС и вбирают первые капельки крови (так и хочется сказать — народной) и начинают перекачивать их наверх.

Моему взору приоткрылась (видимо пока) лишь небольшая веточка этой громадной системы, связка ИВС-СИЗО (следственный изолятор, старший брат изолятора временного содержания), поэтому весь мой обзор будет касаться только этих двух учреждений огромной (как по числу «жителей» в ней, так и по числу учреждений) тюремной империи. Это даже не видимая часть айсберга, а лишь макушка видимой части. К тому же я буду описывать только то, что видел сам лично, либо буду ссылаться на свидетельства очевидцев, которых встречал и слушал. Это тоже суживает картину. Но и та, что приоткрылась моему взору, произвела на меня достаточное впечатление, хотя до этого я довольно много прочитал различных описаний тюремного быта.

По понятным причинам имена лиц, на которых я буду ссылаться или которых буду описывать, мною изменены. Не изменены, однако, описываемые события.

После всего сказанного я могу приступить к рассказу.

Глава 1. ИВС, СИЗО, тюрьма

- Тише, люди услышат.

- Здесь нет людей!

(Случайно услышанный кусочек разговора двух надзирателей СИЗО)

Тюрьма... как много в этом слове для сердца русского.

Александр Сергеевич, я думаю, простит меня за вольное обращение с его наследием. Но уж очень подходит.

Русский человек не мыслит жизни российской без тюрьмы. Помню, я столкнулся впервые с понятием тюрьмы в очень малом своем детстве: недалеко от дома, где мы тогда жили, была тюрьма. Тюрьма, как тюрьма, все ее так и тогда и звали. Меня, ребенка, поразили тогда не решетки на окнах- я их просто увидеть не мог, а те самые «намордники» — жалюзи на окнах, из-за которых ни заключенный не видит ничего «на воле», ни «с воли» не видно внутренностей камер.

- Что это? — спросил я-малыш маму.

- Это тюрьма, — сказала мама. Там сидят преступники и их кормят углем.

Вот это меня поразило больше всего: углем кормят!

А сейчас я пишу эти строки как раз сидя в одной из камер той самой тюрьмы, «в которой кормят углем», то есть как в анекдоте: теперь я живу напротив своего дома. И тюрьма эта — не тюрьма, а следственный изолятор — СИЗО: одни из оплотов тюремной системы.

Строго (и правильно!) говоря, ни в СИЗО, ни в ИВС (напомню — изолятор временного содержания, КПЗ по-народному) преступников нет, там содержатся следственно-арестованные, то есть люди, которых следствие подозревает (или обвиняет) в совершении тех или иных преступлений и по отношению к которым оно избирает (с санкции прокурора) меру пресечения — содержание под стражей. Насколько это правомерно и необходимо (чаще всего не правомерно и в подавляющем числе случаев не необходимо) мне уже приходилось писать. Речь сейчас не об этом. Сейчас я хочу обратить внимание на то, что преступниками людей, находящихся под следствием и заключенных под стражу, называть нельзя: согласно статье 49 Конституции РФ «Каждый обвиняемый в совершении преступления считается невиновным, пока его виновность не будет доказана в предусмотренном... законом порядке и установлена вступившим в законную силу приговором суда». На самом деле, как мы увидим дальше, это не так. («В действительности не так, как на самом деле», — говорил Станислав Ежи Лец.) Одной из, как я считаю — трех, причин, определяющих порядки в тюрьмах, является как раз то, что для администрации тюрем любой следственно-арестованный изначально считается преступником. К нему и относятся исключительно как к преступнику. Но об этом далее.

Так вот, что такое СИЗО? Это — тюрьма, в которую свозятся для содержания обвиняемые, арестованные следствием, которых уже допросили и теперь они некоторое время следствию не нужны. А отпустить их на свободу пока следствие не хочет (думает, что обвиняемый подговорит свидетелей, подготовит нужные доказательства своей невиновности и т.п. На самом деле и это не так, я тоже об этому уже писал, но хочу еще раз сказать: в подавляющем числе случаев, с которыми я сталкивался, включая и собственный, под стражей держат только для того, чтобы условиями содержания сломить подследственного и заставить его дать признания, нужные следствию). Таких людей в ИВС не держат, так как ИВС — это маленькая тюрьма (районная), камер мало и они нужны для новых арестантов, так как поток их никогда не иссякает.

И ИВС и СИЗО я называю тюрьмой, потому что они и есть тюрьмы: со всеми порядками, структурой, конструкцией как у тюрьмы — системы содержания заключенных в них идентичны.

Глава 2. Система унижений. (Первые шаги по тюрьме)

Заканчивается второй допрос, когда следователь после первого допроса вас в качестве свидетеля не поверил вам и перевел вас из разряда свидетелей в разряд подозреваемых. Не верит вам он ив конце второго допроса. Он говорит вам: «Вы неискренни, Станислав Петрович. Извините, мне это крайне неприятно, я всегда иду на это с мучениями в душе, но я — вынужден — вас арестовать». (Почти дословно так говорил мне мой следователь. Потом я узнал, что главное в его тираде было: «...я всегда иду на это...» — все прочее он мог и не говорить.)

«Я вас арестовываю», — и знак в дверь или звонок по телефону. Являются молодцы в камуфляжной форме и ведут вас в дежурную часть. Все, система вас заглотила, но вы еще этого не понимаете, вы еще не верите, что это надолго, в голове у вас все крутятся слова следователя о каких-то 3-х днях по какой-то статье. Кажется, 122-ой.

Тем временем вас уже завели в «дежурку», звонят по телефону, вызывают конвой из ИВС.

- Выньте все из карманов. Так, так. Да все, все вытаскивайте. Что это вы фотографию прячете? Для сеанса, да? Да с такой бабенкой разве сеанс устроишь?

А сеанс — это когда заключенный смотрит на фотографию женскую (из журнала ли, откуда еще) и онанирует. Вам и невдомек, что такое бывает: вы просто пытались уберечь от лишнего взора фотографию жены. И вот... Потом они обижаются и возмущаются что зовут их ментами погаными. Раньше мусорами звали.

Итак, из ваших карманов извлекли и отобрали все. И часы сняли. А так же подтяжки, ремень, шнурки — берегут вас, чтобы не повесились. Это официальная версия. На самом же деле — чтобы вас унизить, потому что повеситься в камере не составляет труда — оторви кусок одеяла, простыни, на рубашке, наконец. Понимают это тюремщики? Безусловно. Но они прикрываются инструкцией, а инструкция — драпировка унижения. Может быть я сгущаю краски и никакого унижения тут нет? Ну-ну. Попробуйте-ка пройтись в туфлях без шнурков, в брюках без ремня. И — в наручниках. Вообще было бы полезно любому из граждан пройтись хоть раз в наручниках и под конвоем: иначе бы стали смотреть они на нашу действительность.

Я могу сказать, что унижения нет, если вы презираете тюремщиков. Когда вы выше не только вот этих трусливых хихикающих сержантов и лейтенантов, но и всей Системы в целом. Если мне суд вынесет обвинительный приговор, и из зала суда я уйду в наручниках, то непобежденным останусь все равно — вне зависимости от подготовленного общественного мнения. («...Меня только равный убьет...» — говорил Мандельштам и непобежденным умер на лагерной свалке.) Слабое утешение для семьи, а в случае с Мандельштамом — для человечества. Его не смогли победить, но — унижали.

Конвой привел вас в изолятор. Начинается обыск. Что ищут вам, разумеется, не говорят. Им и в голову не приходит сказать вам:

- Иван Петрович, вас подвергли задержанию и помещению в изолятор. Существуют правила содержания арестованных в изоляторах. (Действительно существуют, оговорены в ст.961 УПК. Но сколько я их ни просил и ни требовал и у начальника ИВС и у прокурора по надзору — не получил их. Мало того, был обозван демагогом — и начальником, и прокурором- и лишен передач, свиданий и проч., проч. — за наглость требований). По этим правилам в камерах арестованным запрещено иметь то-то и то-то. Пожалуйста, проверьте еще раз, не ли у вас этих предметов в карманах. (Проверить — потому что в дежурной части у вас уже изъяли все.)

Куда там! Для такого отношения к человеку — самому надо им быть. Надо иметь культуру — уж не высокую, но хоть какую-нибудь. Тут же — рявканье: «Раздеться!» И рявкает-то кто — молоденький сержантик, годящийся вам в сыновья. Он потом вам будет постоянно «тыкать» да и мораль читать время от времени.

Вы робко раздеваетесь в холодном помещении. Не знаете как — до пояса, снимать ли рубашку, носки. Не догола же? — холодно.

Догола, интеллигентный вы наш, догола. А насчет холода не переживайте — подогреют резиновой дубинкой, если сильно замерзнете (свидетельство Николая П.)

- Мы тут не девочки, ничего стесняться. Да уж точно не девочки, если речь про девственность души и чувств.

Вы раздеваетесь (а по сути — вас раздели), и сержант не спеша (он не спешит, ему-то тепло), начинает прощупывать ваши вещи, одну за другой. Другой же командует:

-Руки на стену, ноги шире!

И начинает ощупывать вас. Я был в полном недоумении: так что же можно нащупать у абсолютно голого человека? Сержант таким вопросом не задавался: он, видимо, знал — что. Еще я могу понять, когда все это применяется к закоренелому преступнику, взятому при подготовке к побегу или к заключенному, идущему со свидания и т.п., но человека, взятого с допроса, на который он пришел со службы? (Слышу ликующее возражения обыскивающих: «Но мы же не знаем кого и откуда к нам привели!» Вот-вот, поэтому-то и обыскивают так, потому что заранее относятся к любому попавшему в ИВС как к виновному)

- Отойдите от стены. Ноги шире. Еще шире. Присядьте 10 раз. Теперь нагнитесь.

И смотрят к вам в задний проход. До сих пор не унижает? Так положено по инструкции, да?

Тут же по инструкции принесут прибор-металлоискатель и начнут вас всего «ощупывать» им. Непременно заглянут в рот, в уши, в нос. Так вам. А не попадай в изолятор.

Через несколько дней (через 3, когда вы из задержанного, трансформируетесь в арестованного) с вас снимут отпечатки пальцев — так по инструкции положено: всех арестованных и помещенных в изолятор дактилоскопируют и фотографируют. Помните свое школьное детство, тюремные фотографии (фас, профиль, фамилия) большевиков? Вот и вас так же. Причем отпечатки пальцев снимут дважды: в ИВС и в СИЗО. Не оскорбляет вас это? А вдруг (а вдруг?) суд вас оправдает? И скажет, что вы такой же добропорядочный гражданин, каким были до ареста. Но отпечатки ваших пальцев навсегда останутся в тюремных архивах. И вы это постоянно будете помнить. А следственные органы — иметь ввиду. Вы получили очередную прививку от невиновности, вы снова виноваты в этой стране.

Начинается ваш камерный быт. При каждом открывании «кормушки» (окошечка в двери, через которое подается пища) вы обязаны будете встать у противоположной стены, взяв руки за спину смиренно ждать, чего изволит надзиратель. А если это при смене надзирающих или вдруг появится проверяющий, то вы должны будете назвать себя (фамилию, имя, отчество — полностью), год рождения, статью, по которой вас подозревают. А если обыск в камере, то выйти в коридор, встать лицом к стене и там все это проделать. Перемещение по изолятору, территории — руки за спиной.

Не унижает? Казалось бы — какие пустяки? (По сравнению с мировой революцией.) Но я постоянно помню, что я — такой же гражданин, как и все. Невиновный. И «закрыт» (как говорят заключенные) здесь только для того, чтобы «не мешать следствию устанавливать истину по делу». И никто не вправе вести себя со мной иначе, как с обычным гражданином. Мы же привыкли благодарить власти за то, что живы: «Скажи еще спасибо, что живой». Я такой позиции не приемлю. Думаю, что не приемлет ее любой обычный, нормальный человек, имеющий чувство собственного достоинства.

Тюремщики думают иначе. И поступают иначе. У них это все выливается в целую систему издевательств над арестантами, систему, тесно переплетающуюся с системой унижений, вытекающей из нее. И порой сразу не скажешь: унижение это или издевательство. А и не надо гадать: и то, и другое.

Глава 3. Система издевательств

Я называю главы «Система...» имея ввиду не созданную цепь причинно-следственных связей, правил (хотя частично это именно так и есть: «Правила содержания арестованных», исправительно-трудовой кодекс и т.д.), а в смысле — правоохранительная система. Эта Система и есть: Система унижений, Система издевательств.

Издевательства здесь — вещь, удивляющая не столько обычностью, сколько — органичностью, присущей сущностью бытия этой части «органов». Просто не могу представить себе добродушного иди даже равнодушного надзирателя или начальника ИВС,к примеру: обязательно испускающий ненависть к вам должностной «гражданин сержант» или «гражданин лейтенант». Один раз, когда нашу камеру выводили на прогулку, в коридоре («на продоле» — на тюремном жаргоне) стояли два надзирателя и о чем-то беседовали. Когда наша колонна поравнялась с ними, один другого предупредил: «Тише, люди услышат». На что тот ему назидательно-презрительно ответил: «Здесь людей нет!» Вот так.

Все в этом тюремном мире направлено на издевательство над арестованным. Первое, что бросилось мне в глаза, когда я вошел в свою первую камеру в ИВС (и в жизни) — это тусклый, сиротливый свет. За окнами было темно, но и час уже был поздний, зимний. Подумалось: «Как бы зрение не испортить».

Ночью я спал плохо, проснулся, как мне показалось, перед подъемом. (Никогда в жизни не любил я этой команды: «Подъем!» — даже на сборах в армии вставал до нее и уходил из казарм на плац, куда после подъема всех пригоняли — только бы не слышать.) И тут решил уже не засыпать, чтобы не быть разбуженным этим криком. Но я пролежал час, два, три (часов не было — отобрали при обыске. Зачем?? (Уже в конце следствия и «отсидки» я узнал — зачем: тюремщики [по инструкции, видимо] «заботились» обо мне [то есть о любом арестованном]: чтобы я не вынул из часов стекло и им не вскрыл бы себе вены, то есть то же ханжество, что со шнурками и ремнем.] Ориентировался по природному чутью) — никакой команды. Я пытался ориентироваться по звукам — бесполезно: одинаковый шум воды в сливном бачке, тишина за окном, тишина за дверью. Так который же час?

Позже, спустя недели, я понял, что арестант в камере подобен космонавту на орбитальной станции: как и у космонавтов на орбите у арестанта нет ни временидня (ни рассветов, ни вечеров), ни времени года — климат всегда один и тот же: камерный. И всегда один и тот же ровный тусклый свет лампочки. Я не скажу: днем и ночью — нет таковых в камере: и после команды «подъем» и после отбоя, — вот так правильнее сказать. Так что при определенной доле фантазии и юмора арестант может чувствовать себя космонавтом. Но зачем постоянно горит лампочка?

А горит она вот зачем (почему). У Буковского я прочитал, что существует тюремная инструкция, согласно которой надзиратель обязан один раз в два часа пересчитывать заключенных. Так вот, чтобы не мучиться надзирателю ночами, он просто не гасит лампочку, да и все. Может быть. Мне, увы, не удалось видетьэту инструкцию (как впрочем и иные тюремные инструкции — не дали, обругав и включив в списки сутяг). Буковскому не просто доверяю — безмерно уважаю этого человека. Но сегодня мне кажется, что существует (и выполняется!) уже иная инструкция, предписывающая никогда не выключать свет в камерах. Это предположение мне кажется близким к истине. Просто предписано тюремщикам издеваться над арестантами — так им! Иначе как объяснить этот сонм нелепостей тюремных правил?

Скажем, в камере нельзя иметь колющие и режущие предметы, строго-настрого запрещено, за нарушение — карцер. И в это же время хлеб арестантам выдается утром на весь день сразу: полбулки и еще довесок. Как теперь прикажете есть? Ломать хлеб? А как быть с селедкой, которую выдают одну на двоих? А с консервами, которые разрешены в передачах? Их-то чем открыть? Вот и делают себе арестанты «заточки» (алюминиевая ложка затачивается о пол), «резки» (крышка консервной банки, свернутая «под нож» банка), затачивают вынутые из обуви супинаторы, — и пользуются этим. Знают об этом тюремщики? - Безусловно. Наказывают за это арестантов? - Непременно. Для того и дается не резанный хлеб. (Не резанный он еще и по другим причинам: во-первых, лень резать, и, во-вторых, не хочется объясняться с заключенными: тонкие ли ломтики, толстые, — отдал булками, пусть в камере разбираются сами.) Иезуитские штучки системы. Намеренные.

Или еще пример. Передают вам родственники передачу. Внизу при приеме ее всю тщательно проверяют (сигареты все поломают, так что вы получите сигаретный лом, потом будете из газеты крутить бумажку, засыпать туда табак. А ломка сигарет,к слову тут сказать, производится не для того, чтобы что-то в них найти, а с простой шкурной целью: так проще тюремщику обворовать арестанта, — поди проверь сколько тебе передали?), что нельзя (опять же — почему нельзя? Сахар, например) — не пропустят, остальное, разрешенное, передадут. И вот вам в камеру попадает («заходит» — на жаргоне) долгожданная передача. В числе прочего чай или кофе в фирменной упаковкепластмассовой. Вы рады — баночка пригодится потом: ценная вещь в камере. Но приходит обыск и баночку забирают (счастье, если не вместе с содержимым) — не положено! Спасибо, если вас при этом за нарушение не опустят в карцер. А если возмутитесь, то точно опустят, как Женю Р. Ну не издевательство ли? Снизу пропускают, наверху — наказывают.

А уж сколько наказаний за несчастные «машины» — самодельные электрические нагревательные устройства из двух металлических пластин! Слава богу, в изоляторах разрешили пить чай. Провели электричество (установили розетку — одну на всех, что тоже издевательство. Хотя и тут мы должны тюремщиков благодарить: они такое доброе дело сделали для вас, а вы еще и не довольны?!) — грей себе воду, сколько хочешь, хочешь даже — можешь чифир заваривать, теперь и это не запрещено. (К слову замечу:и заваривают. Только чифиром это не назовешь — просто крепкий горький чай. Мельчает мир арестантов. Чаще просто от незнания, про тот же чифир, например, — что это такое на самом деле.) Но заваривать заводскими кипятильниками — просто маята: кружку он кипятит 20-30 минут, а ты — не один, в камере вас 20 (30, 40) человек. Вот и поступают арестанты практичней: делают нагреватель из двух пластин — 3 минуты и полутора литровая кружка кипятка готова. При стирке (о ней особо надо бы сказать) — совершенно незаменимая вещь. Но «машина» — очень серьезное, карцерное нарушение. «У нас нет столько денег, чтобы оплачивать электроэнергию», — заявляют тюремщики. Ну как же, мощность «машины» с мощностью кипятильника не сравнить. А я как-то задумался, сел и подсчитал, что же выгоднее: 3 минуты «машиной» или полчаса кипятильником? Предлагаю специалистам-электрикам произвести и расчет, и провести эксперимент. И довести результаты до руководства МВД. Сдается мне, что результаты будут в пользу «машин».

Система нелепых запретов была бы не столь коварна и безнравственна, если бы не было требований к арестантам. А то ведь требования есть (и жесткие), а пути их выполнения запрещены.

Вот, скажем, вы обязаны содержать себя и камеру в чистоте. Стало быть, хотите вы того или нет (а вы и сами хотите), вы должны время от времени стирать свои вещи и мыться сами. Но, во-первых, даже холодная вода не всегда бывает, во-вторых, согреть воду кипятильником фактически невозможно (даже теоретически), а за «машину» наказывают. Ну, хорошо, вы ухитрились все же постирать. Как же теперь высушить (все тут же, в этой тесной камере)? Нужно развесить, а веревки — строжайше запрещены. Ну?

Система требований, пути достижения которых запрещены — суть системы намеренных издевательств. Знает об этом руководство МВД? — Без всяких сомнений. Кто же оно в этому случае? Предоставлю читателям самим высказаться на этот счет. Могут высказаться и наши славные депутаты. Как принадлежащий в великому (Великое — в смысле большое, огромное.) племени арестантов, от их имени могу заверить, что любая, кажущаяся вам самой резкой, оценка, не покажется арестантам чрезмерной. Скорее наоборот.

Не могу тут не высказать своего мнения персонально о «силовом» министре Ерине. Когда-то я читал этакое умилительное описание жизни Ерина, прямо житие — и два института он закончил, и по горам ходит и т.д. Да ради бога. Мне только на ум пришло уже расхожее сравнение с начальником фашистского концлагеря: постреляет в лагере, приходит домой и садится за рояль Моцарта играть. Я не говорю, что Ерин — фашист — упаси господи. Но вот я попал в камеру ИВС, а потом привезли меня в СИЗО и там я увидел то же — пресловутый «намордник» — арестанты сознательно (со-зна-тель-но!) лишены дневного света! Помнится в 75-м году слабенько так отмечалось 150-летие выступления декабристов. Какие-никакие книги был изданы, воспоминания опубликованы. И как тогда общественное мнение (и меня самого) поразило изощренное издевательство царя над каторжанами-декабристами: в доме, где они жили,не было окон! И как потом с самим царем согласовывали размеры этих окон. Подумал я сейчас, сидя в камере с «намордниками»: а ведь декабристы в доме своем только спали, днем они работали. Что же до следствено-арестованных...

Нелепо, кончено, сравнивать страдания: больше, меньше. Да и одно и то же на разных людей действует по-разному. Но все же, гражданин начальник Ерин, подберите себе сравнение сами: самодержец Николай I или тот любитель Моцарта? Или кто третий, четвертый? Понимаю, что на мое мнение о вас вам наплевать (а уж наоборот тем более), но все же скажу: безнравственный вы человек, гражданин начальничек. Из-за одних «намордников». Вы просто обязаны были их снять со всех тюрем по всей стране в течение первой недели своего восшествия на министерский престол. Но вы этого не сделали, увы. А уж в какое дерьмо (и не извиняюсь — тут не извиняться, а по лицу надо бить) вы влезли в Чечне — лично вы, гражданин империи. Да и не гражданин вовсе, а ваше превосходительство. Не хочу я с вами боле говорить, противны вы мне. Вернусь я к порядкам в тюрьме.

В ряду системы унижений два их вида стоят особо, потому требуют отдельного описания. Первое из их — шмон.

Шмон

Когда я вошел впервые в камеру, надзиратель ИВС пролаял мне в спину: «Вещи в общак, спать на шконаре!» В этот момент я сказал себе, что ни при каких обстоятельствах я не должен перейти на тюремный жаргон — как никогда до этого не пользовался матом, профессиональным сленгом или новоязом.

И не перешел. Даже старался всегда убедить сокамерников не гнаться за фальшивой доблестью казаться блатным, употребляя все эти словечки: пойка (кружка), шлюмка (миска) и т.д. Однако в тюремной фене (последнее слово, как ни покажется многим странным, перекочевало в тюремный быт из «живого русского языка» — то есть встречал я его в великом словаре В.И. Даля) есть слова, которые столь точны своим звучанием, что не обедняют, а, напротив. обогащают русский язык. Мнение это, конечно, сугубо мое (как и все, что я тут пишу исключительно мое мнение), и специалисты-филологи в полном праве со мной не соглашаться. Одним из таких слов (из знакомого мне сегодня тюремного жаргона таких слов я выделяю немного) является слово «шмон», обозначающий обыск на тюремном языке. Но никакой это не обыск, это — шмон.

Одиннадцать часов ночи. Час, как отбой. Клацанье замков двери - ?? Залетают славные охранники:

- Все на продол! (В коридор то есть.) Не одеваться! Кто в чем есть!

Тут уж надо шустро выскочить, если не желаешь получить пару раз дубинкой по спине (или куда придется).

Выскакиваешь в коридор в чем есть, садишься на корточки лицом к стене. В камере остается только дежурный. Сидишь, ждешь, когда тебя обшмонают. А в камере в это время идет ну просто «пиршество духа» (по Горбачеву и Довлатову). Надзиратели переворачивают, перетряхивают, ощупывают все ваши вещи.

Вещей в камере довольно много, особенно у старожилов. (Да, в камерах достаточное количество старожилов — тех, кто проводит в СИЗО 2, 3, больше трех лет в ожидании суда. Ну, в ожидание конца следствия более года — совершенно обычное для наших тюрем дело.) Здесь постоянно идет раздевание новичков (под видом обмена), присвоение «семейными» вещей камерных изгоев. Тем, кто сидит долго, приходят-таки время от времени передачи, и передачи эти не только продовольственные. Так что тюремщикам есть в чем порыться.

Роются же грубо, хамски, не стесняясь ничем. Из сумок, мешков, пакетов (здесь все это называют одним словом — баул) вываливается на нары, на стол, на пол все содержимое, которое разворачивается, перетряхивается, высыпается, перелистывается и т.д.

Отбирается все, что захочется шмонающему. Здесь логики нет, сколько я не пытался ее найти. (Очень скоро я понял, что вся наша тюремная система — алогична, не зря же она женского рода. Милые женщины, вас я всю жизнь любил и люблю, сказано так тут вам не в обиду.) Сегодня могут забрать все найденные веревки, шнурки, забрать шахматы, лекарства, — в следующий раз ничего этого не тронут. Могут даже оставить «машину» — совсем не понятно. Причем одни и те же шмонающие.

В СИЗО, где я нахожусь, работает несколько смен. Одну из них любят и уважают арестованные. Эта смена даже не грубит. Думаю, что это нетипично, потому что нормальные люди в этой системе (как и везде в обществе, видимо) встречаются единицами, а не сменами.

Итак, все, что требуется изъять («отмести») летит из камеры в коридор, Сидя на корточках лицом к стене, вы по звуку пытаетесь определить, что же изъяли. И потом, входя в дверь, вы украдкой бросаете взгляд на пол коридора — что? И много ли? Обидно очень, когда на полу вы замечаете что-то, над чем вы трудились не один день, а то и не один вы. Бросив прощальный взгляд на любимую вами вещь, вы ныряете в проем камерной двери...

Где вы, Анджей Вайда? — вот вам натура для «Пейзажа после битвы». Можно еще одно сравнение. Помните картину, по которой в школе писали изложение? Называлась она — «Фашист пролетел». Сравнения можно продолжить.

Перевернуто все: матрацы, сумки, посуда, обувь. Пол камеры усыпан мелкими вещами, обрывками бумаги, всяческим сором, продуктами и... лекарствами. Вот это задевало меня более всего — обращение с лекарствами. Про медицину в тюрьме я еще напишу отдельно, сейчас же только отмечу, что шмональщики просто обожают рассыпать таблетки. Ну и ходить по ним после этого своими сапожищами. В камере «западло» поднимать с пола то, что потом идет в рот. Но после шмонов всегда сокамерники помогали мне собирать с пола мои ценные таблетки, без которых мне порой приходилось туго. Уж не говорю о том, что одна таблетка обходилась моей семье (и обходится, впрочем, так как я продолжаю «сидеть») в 500-800 рублей. И вот мы их собирали, я обтирал их, складывал в смятую коробочку.

А один раз мы сделали из хлебного мякиша шахматы. (Очень не любят тюремщики, когда арестанты что-то делают из хлеба, забывая как-то о том, что ни один арестованный в хлебе избытка не имеет, и если он что-то делает из хлеба, то отрывает этот хлеб от своего желудка и здоровья.) Только сделали — шмон. Ну все, думаем — изымут непременно. Ошиблись мы — изощренней (или ленивее) оказались наши любимцы: рассыпали фигурки по полу и прошлись по ним. А что? — запросто. На то и шмон.

И не только на то, не только для издевки. Обнаружил я с грустной иронией, что шмон для тюремщиков несет еще одну цель, тоже приятную для них: шмон — это еще один способ обогатиться за счет арестованных. Разбирая свои вещи (а разбирать вам придется долго, так как имеют свойство верные русланы рассыпать содержимое баулов по разным местам: часть на одни нары, часть на другие, часть на третьи, — вот и ищи по всей камере) почти каждый раз обнаруживаешь (не обнаруживаешь) — то того нет, то другого. У меня, например, регулярно пропадали авторучки. Грешен, люблю хорошие ручки; друзьям спасибо — снабжали с воли регулярно. Уже и не удивлялись — почему они мне нужны так часто: а накорми тут весь надзор тюремный.

Про личные шмоны я уже писал: догола, руки на стену, ноги шире... Когда я быстренько попал в разряд особо опасных арестантов, меня стали шмонать (в ИВС) ежедневно. По нескольку раз. Чтобы идиотизм этот хоть как-то обратить себе в развлечение, я начал вести счет ежедневным шмонам. Рекорд был поставлен: 7 шмонов в день — 5 личных и 2 в камере. Написал бы и в какой именно день, да эти записи мои были изъяты.

Вот, кстати, еще один вид издевок: изъятие записей. Очень любили тюремщики проделывать это со мной — с той поры, как газеты стали публиковать статьи мои и обо мне — очень не любят «органы» наши печатное слово о себе, лютой ненавистью его ненавидят, ну, а авторов этого тем более. Потому попал я под пристальнейшее внимание тюремщиков. Изымали у меня все: мои тюремные дневники (жаль их) , мои процессуальные записи (это для следователя, уверен, что и по его заданию), даже мои игры в слова - ? Уровень интеллекта моего хотели посмотреть?^* Ну-ну. («А что это там за шаги на лестнице? — А это нас арестовывать идут. — А-а, ну-ну».)

Стал я тогда писать на английском (на своем английском, он у меня к истинному отношение имеет специфическое:«Какая разница между демократией и демократизацией? — Такая же, как между каналом и канализацией.») Когда начальник ИВС изъял эти «английские» записи, я даже испугался за него: как бы инфаркт его не хватил. Кончилось тем, что мне запретили ... писать на английском - ! Иначе отберут и перо и бумагу. Так что если вы склонны к каким-либо интеллектуальным занятиям, конфликт с администрацией тюрьмы вам обеспечен.

Надеюсь, вы поняли, что такое шмон. Хотя бы отдаленно. Прочувствовать его я не желаю никому — учиться лучше на чужом опыте.

Но есть еще один вид издевательств, он поопаснее шмона — в прямом смысле слова «опасность».

Это тюремная медицина.

Тюремная медицина

Попробуйте пожаловаться прокурору, суду или общественности, что вам не оказывают медицинской помощи: пределу возмущения и недоумения этому у «органов» нет: к услугам арестантов не только медперсонал тюремной МСЧ (даже флюорография в тюрьме есть!), но и тюремная «больничка» (больница), а в ИВС по вашей просьбе могут вызвать «вольного» врача. (А могут и не вызвать, что вероятнее и чаще происходит.)Так что все есть, все в порядке, считает тюремная администрация. Недостатки? Конечно, не без недостатков, у кого их нет? Да и не от нас все зависит, разве вы не знаете? И т.д. Попробуй, возрази. Ну что же, попробую.

«Ах, наше северное лето — карикатура южных зим!» — ну что еще скажешь про тюремную медицину? При всем сочувствии с трудной жизни всех в наше время в нашей стране. (А когда в нашей стране было иное, «не наше» время, а?)

Наша медицина — карикатура на медицину западную. (Уж извините, медики, но вы это знаете гораздо лучше меня.) Тюремная медицина — карикатура на медицину «нашу».

Жизнь в смрадной атмосфере камеры сохранению здоровья не способствует. Перенасыщенный влагой воздух, в котором сонм вирусов и микробов тлетворных, ибо все тут — и чесоточные, и желтушные, и педикулезные, и астматики всевозможные; полчища тараканов, клопов и мышей (ну, мышки-то у нас зверюшки стерильные, никакую заразу не переносят, не правда ли?); отсутствие естественного освещения (особый привет министру с двумя высшими образованиями) и т.д. — вот вам факторы, гробящие и здоровых людей. А много ли в нашей стране здоровых? Есть ли они вообще? И вот человек, который и «на воле» — то постоянно кашлял и температурил, попадает в камеру. Тут его российский СПИД и ждет, то есть ослабление иммунной системы от дурной пищи (отдельный разговор), отсутствия витаминов, свежего воздуха и — лекарств.

Бронхит начинается сразу, у всех, и протекает чаще вяло, но долго. Если еще учесть гигиеническую и лечебную безграмотность «нашего» населения, то переход бронхита в воспаление легких не редкость. Когда я попал в камеру СИЗО и тоже получил бронхит, то тут же начал себя «откачивать» и объяснять другим, что надо делать то же самое: как можно чаще чистить бронхи. (Ни бронхифлюкса, ни солутана или бромгексина у меня тогда не было.) Чисто физкультурными упражнениями не дал я развиться болезни. Но это все были пустяки по сравнению с другими: я глядел на них.

Чуть ли ни вся камера гнила в прямом смысле слова: любая маленькая язвочка расползалась по телу, захватывала, бывало, полностью руку или ногу — одна сплошная язва (случай с Б.Б.). Арестанты вызывали врача, он приходил. Врачебный осмотр — та же поэма, что и следствие: еще одна мертвая душа. Во-первых, осмотр происходит через решетку двери: он с одной стороны, арестант (больной) с другой. Очень приятно это для тех, у кого температура и вообще простуда: сквозняк лютейший. Один осмотр гробит больного больше, чем весь последующий курс «лечения».

Больной жалуется на температуру: врач пишет: 38,2 — вот сенсорика у человека! То есть врач (так и хочется написать: «врач») никакого градусника больному не дает, просто смотрит на него сквозь решетку и «определяет» температуру. Никакие филиппинские врачи с ним не сравнятся. После этого больному дают таблетки. «Что это за таблетки?» — спрашивает больной. «Хорошие», — отвечает ему врач. Справедливости ради должен заметить, что и «на воле2»слышал я такие ответы у врачей. Видимо, это корпоративная «честь» — что вы там в медицине понимаете, туда же еще лезете?

Могут дать мазь от язв, тоже — «хорошую». И все время сетуют на отсутствие лекарств: «Вы пишите домой, пусть вам присылают — у нас нет». (Мне не было надобности сообщать домой какие лекарства мне нужны: жена и без того знала, что у меня болит и как эти болезни лечить. И старалась вовсю, покупая и передавая мне лекарства, снабжая те из них, что были незнакомы мне, подробными инструкциями как их принимать. Только после выхода на свободу мы смогли с нею сверить: все ли я получал? Оказалось, что не все. Не передали мне тюремщики наиболее ценные — в прямом и переносном смыслах — лекарства, как раз те, которые жена снабжала подробными инструкциями.) (И еще факт: приблизительно с конца января-начала февраля тюремный медперсонал стал нам жаловаться, что рады бы они нас лечить лекарствами, но сейчас у них по указанию сверху изъяли и те жалкие крохи, что были — на войну в Чечне. Так и в тюрьме мы почувствовали, что война — она и в тюрьме — война.)

Пришлось и мне столкнуться с тюремной медициной. Хоть я и не жаловался никогда и не жалуюсь сейчас на свое здоровье, это не значит, что все у меня с нимв порядке: просто я отношусь к нему спокойно: сильно прижмет — лечусь, нет, так физкультурой обойдусь. Болезни свои изучил прекрасно, нужные лекарства постоянно ношу с собой. Из-за них-то и начался первый конфликт с тюремщиками.

Привели меня в ИВС.

- Что это?

- Лекарства.

Читают.

- Мы таких не знаем.

Ну что на это ответить? Возможен ли ответ вообще?

- Мы их вам не отдадим.

- Почему?

- Мы не знаем, что это за лекарства. Будем давать только те, которые знаем и которые есть у нас в аптечке.

Пытаюсь вежливо и терпеливо объяснить, что эти лекарства мне необходимы при приступах и что если их у меня отнять, то, не дай бог конечно, могу и умереть.

- Ничего не знаем. Вот врач разрешит — будем давать.

Что я мог сделать?

Так остался я без лекарств. Сердце меня не беспокоило и потому по нитроглицерину я не страдал. Но вот почки... Есть у них такое свойство неприятное: начинают болеть при недостатке еды. И — заболели. Начались приступы почечной колики. Увы, очень многие люди, читающие эти строки, меня поймут.

Когда я обратился за цистеналом к надзирателю, он едва не рассмеялся мне в лицо:

- Не положено. Не назначено врачом.

Два приступа колики перенес я в ИВС без лекарств. Когда меня этапировали в СИЗО, заверили, что все мои лекарства они положили в мою сумку. Никогда не верьте «органам» — врут. Бесстыдно, нагло, цинично. Конечно, никакого цистенала в вещах не оказалось. Он и в дальнейшем служил моим тюремщикам из ИВС хорошим средством для провокаций.

Случился приступ колики в СИЗО. Обратился к врачу — тому, что температуру определяет на расстоянии. Долго объяснял ему, что такое почечная колика. Что нужно тепло (грелка), нужно обезболивающее. Цистенал, новиган, - для врача это звук пустой. «Обезболивающее при почечной колике? Дайте ему» Так я получил таблетку.

- Что это за таблетка?

- Хорошая.

- Нет, все-таки, что вы мне даете?

- Что просили.

- Я просил обезболивающее.

- Обезболивающее вам и дают.

- А что именно?

- Как что? — аспирин.

Конечно, я не специалист. Конечно, я не медик. Но, медики, откликнитесь, обратите внимание — по моему малому медицинскому уму: здесь кандидат в лауреаты Нобелевской премии, не кажется ли вам? Пусть я ему не поверил, но вы? Аспирин, правда, принимать я не стал — отдал тому, у кого была температура и болела голова. Свои же мучения ослабил кружкой с горячей водой, стиснутыми зубами и воспоминаниями о семье.

Надо ли более писать о медицинском обслуживании в тюрьме? Смысл моих записок — не шокировать публику множеством примеров, а обратить внимание общественности на саму суть проблемы.

Еда в тюрьме

Как-то раз в ИВС, когда я возмутился количеством картофельного пюре, выданного мне (соседу по камере дали в три раза больше), надзиратель покличке Сникерс (о нем я еще напишу подробнее), по возрасту годящийся мне в сыновья, начал читать мне мораль: знаю ли я, на какие деньги меня тут кормят бесплатно, что таким, как я, и столько давать не надо и т.д. Спорить со Сникерсом я не стал, жалобу поутру написал (последствия? — выслушал мораль от прокурора по надзору, сытого, упитанного полковника юстиции, что он меня сюда не звал, что тут вам не курорт Сочи и прочее. Но еды — удивительно — добавили), а сам задумался: как же должна кормить арестованных заглотившая их машина? И должна ли?

Во всех ИВС кормят арестантов по-разному: где трижды в день и обязательно первое и второе каждый раз да с мясом или рыбой, где два раза — да и то суп пустой и чай. И в СИЗО кормят не так, как в ИВС. И вот, задумываясь над этим, я все время испытываю неловкость перед миллионами архипелаговских жителей: ну чего тут ныть, зная что пережили и что ели они? Очень неловко, а то и стыдно. Но я надеюсь, что Александр Исаевич, живые и мертвые, разделившие его судьбу, поймут меня: я не хочу сравнивать нынешнее положение арестантов с худшим — бывшим ли в нашей стране или имеющимся сейчас где-нибудь в Бирме или Лесото (места я называю условно) — я хочу сравнить с нормальным положением: в конце концов имеем мы право в этой стране желать себе нормальной участи, а не благодарить постоянно власти за мирное небо над головой? Поэтому, если говорить о нормальной еде, то тюрьму надо оставить в сторону и вина тут именно тюрьмы, простых, сегодня работающих в тюрьмах начальников и начальничков — нормальное питание заключенных зависит исключительно от них, не надо тут никаких новых законов, никаких дополнительных финансирований.

В чем парадокс? В том, что тюрьма может вообще не кормить своих арестантов — пусть только снимет ограничение с передач — как в количестве их, так и по содержанию (я говорю о разумном: не про водку и наркотики): оставшиеся на воле родственники и друзья прокормят арестованного. (Кого-то, конечно, надо будет обеспечить казенной едой.)

Но в том и смысл этой жуткой системы, что она сознательно чинит препятствия заключенным, она на то и создана, чтобы не изолировать их, а глумиться над ними. В том числе и посредством намеренного лишения нормальной пищи. Раньше же мы видели, что намеренно лишают медицинского обслуживания, свежего воздуха, естественного света, — все в этой системе создано для издевательств над человеком, а все разговоры о трудном экономическом положении, невозможности решения проблем — ложь. Как следствие лжет, что оно борется с преступностью и единственная его цель — установление истины, так лжет и тюрьма.Так лжет и прокуратура. Потому что нет в доводах и запрещающих действиях «органов» смысла, и они это знают. Как очень хорошо знают, для чего и кому они служат и кто и что от них требует.

Так кто же они, эти люди, струящиеся по ветвям системы?

Глава следующая. Кровяные тельца системы

Красные тельца системы

а) Зам.начальника СИЗО.

Этого человека видел я всего несколько минут. Меня вызвали к заместителю по содержанию арестованных, как потом выяснилось, по недоразумению. Сидел за столом чуть за средний возраст мужчина, автоматически подписывал кипу бумаг (видимо прошений родственников). Показал мне на стул. Я сел. В этом кабинете, оказывается, ждал меня прокурор по надзору, но в настоящий момент он был занят. Некоторое время сидели молча.

- За что сидишь? - вдруг спросил меня подполковник (это звание зам.начальника).

Я улыбнулся:

- Вы же знаете ответ в таких случаях: ни за что.

На этот раз улыбнулся подполковник. Посидели молча еще некоторое время.

- Хоть какая статья-то? - снова спросил подполковник:

- Сто семидесятая, - ответил я.

- Это что за статья? - удивился подполковник.

- Злоупотребление служебным положением.

Еще больше удивился подполковник:

- Что, еще есть такие статьи? Я думал они только при Сталине были.

Я развел руками:

- Значит до сих пор мы при Сталине и живем.

Снова помолчали.

- Что хоть сделал-то? - спросил подполковник.

- Ничего, - ответил я.

Подполковник бросил подписывать бумаги, положил ручку, повернулся ко мне и совершенно серьезно сказал:

- Правильно. И не говори никому — расколоться всегда успеешь.

Судить об этом человеке предлагаю читателям. Мне же этот эпизод показался забавным и поучительным с точки зрения отношений между ветвями системы — как-то я не заметил любви тюремщика к следствию и прокуратуре. Конечно, глубоких выводов по одной короткой встрече и по одному человеку делать нельзя, но интересно, интересно. При всем моем резко отрицательном отношении ко всей Системе «органов», считал и считаю, что и там есть люди с нормальной психикой, ведущие себя по отношению к «контингенту» спокойно и человечно. Видимо, из таких людей и был этот подполковник. «Был» — потому что месяц спустя после нашего разговора он скоропостижно скончался.

б) Начальник ИВС.

Большой, хорошо упитанный (не сказать — откормленный), невежественный, с трудом говорящий по-русски молодой еще лейтенант «нерусской национальности». Грудь в значках: техникумовский поплавок, какая-то классность (третья), знак какого-то там отличия. Агрессивен, напорист, самозабвенно самовлюблен — хозяин. Казнить и миловать арестанта в его власти. (Разрешить -не разрешить передачу, какую, как часто, вывести или нет на прогулку, в душ — все он.) Этой властью упоен. Чтобы долго не описывать — характерный разговор с ним.

Жена по рецепту врача (я потребовал врача, чтобы он выписал рецепт и я смог бы получать мои же лекарства, отнятые администрацией ИВС) принесла лекарства в дополнение к имеющимся. Начальник ИВС самолично принес их мне в камеру:

- Вот, доктор, прописал. Что надо?

Я посмотрел, что принесли. Лекарства были ценные и дорогие, я их решил приберечь до СИЗО — там я сам смогу принимать их, когда потребуется.

- Мне нужны витамины.

Лейтенант взял упаковку витамакса:

- Вот витамины.

- Да,- сказал я, -но мне нужны другие — аскорутин.

- Доктор сказал: это витамины, — показывает на витамакс.

- Ничего не имею против, но аскорутин — тоже витамины. Смысла нет пересказывать тот наш разговор, если доктор сказал: «Это — витамины», других витаминов просто не может быть. Насилу я заставил его отдать мне аскорутин — просто я ему так надоел своей несговорчивостью, что он пошел по более легкому пути — отдать.

в) Зам. начальника ИВС.

Назовем его Мишей. Мише между 35-тью и 40-ка. Арестанты его уважают: нормальный мужик. Но порой у этого мужика бывают заскоки, которые арестанты понять не могут. После того, как первый мой наседка (или — первая моя?) рассказал мне историю Миши, дуализм его натуры перестал для меня быть загадкой. Наседка моя — Тиша Легичев — засланный ко мне в самом начале следствия — вор по призванию — рос вместе с будущим лейтенантом милиции Мишей. Брат Тиши был Мишкиным другом: вместе были во всех делах. Вместе и погорели на краже. Предложили друзьям выбор: или в тюрьму садиться или вербоваться в милиционеры. Тишин брат на сделку с совестью не пошел и сел в тюрьму, Миша надел милицейские погоны, дослужился до лейтенанта, стал заместителем начальника ИВС. Своего командира он умнее на много голов (что, впрочем, не трудно), но прошлое, видимо, не дало занять место начальника. Так и живет Миша всю свою сознательную жизнь с разладом в душе: с одной стороны, продав раз душу дьяволу, он все время обязан выслуживаться перед «органами» — в знак благодарности за замятое дело. А с другой стороны он все время испытывает угрызения совести, потому что настоящее место его с другой стороны «кормушки».

Историю эту я слышал в пересказе. Про душевные волнения — мои предположения. Но, может быть, так все и есть? Может быть живет еще в душе лейтенанта Миши совесть?

г) Надзиратель по кличке Сникерс.

Сникерса знают и ненавидят все заключенные «моего» ИВС. Сникерс — это молоденький сержант-вертухай, который просто упивается своей работой. Это совершенно счастливый человек, потому что он на своем месте. Это — лицо и оплот Системы.

Свою кличку сержант получил от арестантов за страсть неслышно подкрадываться к двери камеры и «греть уши», то есть подслушивать. И подглядывать за арестантами в глазок. Никто из остальных надзирателей этого не делает. Особенность ситуации в том, что мой ИВС — единственный из ИВС, про которые мне удалось узнать, в котором арестантам запрещено спать днем. Сон днем — ужаснейшее нарушение режима. (И столь же ужасна эта идиотическая выдумка администрации ИВС — или следствия? или прокуратуры? — запретить спать днем - для издевательств над заключенными.) Вот надзиратели и блюдут порядок. А не спать — пытка. В камере нет ничего: ни книг, ни радио, ни газет, ни — даже часов. Арестованному разрешено лежать, но спать — ни-ни: совершенно иезуитская пытка. Так вот, надзиратели(не все) не сильно терроризируют заключенных. Обычно они с шумом подходят к двери, выговаривают довольно громко: «Опять спите?» - и с лязгом открывают «кормушку». За это время спящий успевает проснуться, вскочить и встать у стены. И он, и надзиратель знают: спал. Но «кормушка» открыта, а арестант стоит: формально не придерешься.

Иное дело Сникерс: подкрался, подглядел, осторожно открыл «кормушку», - все: заловил. Матрац свернуть, начальнику ИВС — рапорт. За это и прозван Сникерсом. Раньше бы обозвали Пинкертоном или Холмсом, майором Прониным на худой конец. Нынешнее же поколение выбирает пепси, поэтому иностранный шпион для него — Сникерс. Получилось, однако, забавно.

Именно Сникерсу поручались основные провокации по отношению ко мне. В его дежурство был установлен шмоновый рекорд. Сникерс лишал меня пайка и т.д. Сникерс — опорный край державы.

Если — не дай нам всем бог! — загорится все же наша страна, Сникерсов будут отстреливать первыми.

Белые тельца Системы

а) Тиша Легичев.

Тишу Легичева я обнаружил спящим в стельку пьяным на полу камеры ИВС, вернувшись с одного из первых допросов. Было начало следствия, совершенно спокойно я стоял на своем, чем раздражал и злил следователя, не давая ему показаний, подтверждающих заказанную ему версию. Вот и было принято решение подсадить ко мне «утку», чтобы выведать у меня какой-нибудь «компромат». Это так — тактически. Стратегическая же цель (сверхзадача) Тише тоже была поставлена: напугать меня тюрьмой. Это я все потом узнал, попозже, а пока что видел на полу храпящего пьяного мужика, которого — вот чудо! — никто из охранников и не попытался поднять (грубейшее нарушение камерного режима в ИВС — не встать лицом к стене при открывании двери!). А так как провокаций я ждал, то насторожился сразу: что это за блатной арестант?

Тиша проспался через сутки. Сутки он спал, не поднимаясь даже к еде. Через сутки очнулся и задал сакраментальный вопрос: «Где это я?» (Вспоминается герой Щербакова из «Мы из джаза.») Отвечать мне не пришлось, Тиша сообразил мигом — где. И тут же начал атаку:

- Ты — кто? Давно закрыли? За что сидишь?

Я ответил и, в свою очередь, стал расспрашивать Тишу. И вот какую историю услышал.

Тиша родился в поселке при городе тридцать восемь лет назад (мне же казалось, что лет сорок восемь тому). Рос обычным пацаном, то есть играл в войну, по помойкам лазил и т.д. Однажды, проходя мимо соседского сарая, увидел он через маленькое окошко, сквозь которое не пролезть, висящую чуть вдалеке сеть, а рядом с нею — ружье. Задумался Тиша, стал осматриваться вокруг и в сарай повнимательнее заглянул. Глянь, а совсем рядом с оконцем внутри удочка стоит. Все прочее — дело несложной мальчишечьей сноровки.

Добычу он продал тут же, в своем же доме, жильцу второго этажа, А воровал из сарая другого жильца — с первого этажа. Дом же двухэтажный, на 8-мь семей, все друг дружку хорошо знают.

Обман, конечно, раскрылся быстро. Мальца выдрали, обворованный и «скупщик краденого» распили мировую, но Тиша свой жизненный путь определил.

Воровал он часто и попадался не редко. Когда били и отпускали, когда «заявляли» и там, в «органах», журили, а когда приходилось и посидеть. Мне Тиша говорил, что «ходок» у него пять, в других камерах, что 4 или 6-ть, судя же по его татуированным колоколенкам, то — три.

В перерывах между отсидками работал «по специальности», то есть бывал крановщиком, экспедитором, шофером, директором столовой, санитаром в морге, ну и подворовывал везде, как обычный советский гражданин. А когда не подворовывал, то просто воровал, в конце концов определив воровство основным своим занятием. Подвигла его к этому сама судьба, явившись в образе старого, еще с детства знакомого — друга брата, надевшего милицейские погоны. В пору очередного задержания в КПЗ подошел к нему уже известный читателю герой — Миша и предложил сотрудничество взамен на «замятое» дело. И Тиша согласился, верно рассудив, что ему так выгодно, и даже — очень.

И правда, поступив на должность сексота, («А что, до сих пор есть осведомители?», - прикинувшись наивным, спросил я Тишу. «Да ты что — конечно!», - стал убеждать он меня и рассказывать про местных стукачей. Подивился я их числу, а ведь это только милицейские стукачи, а армия осведомителей КГБ? А еще большая — «доброжелателей».) Тише стало весьма просто воровать: «подельников» своих он «закладывал», наводил «оперов» на другие кражи, а сам оставался чист и при своих интересах. Ну приходилось порой три-пять дней баланду в КПЗ похлебать, подсаживаясь к очередному задержанному, так это - пустяки: по выходу только аппетит лучше.

Когда я вырывался из КПЗ после 6-ти месяцев следствия и заключения, сидели мы с тем самым Мишей, беседовали мирно и я ему посоветовал не использовать более Тишу на службе: без того мужику не долго осталось жить — раскусили его арестанты, передали по этапам, потому придушат его вскоре свои. Не знаю, внял он моему совету или нет.

б) Кумач Кунашакский.

В свое время читал я в областных газетах тревожные сообщения из Кунашакского района: участились там поджоги. А потом попал в СИЗОв одну камеру с поджигателем. Оказался им совсем юный парнишечка: худенький и чахлый на вид. Имел он привычку каждый раз подходить туда, где затевался разговор в камере, и «греть уши», то есть подслушивать. Не приветствуется это в камере, но парнишечка подходить не переставал, не боясь. Решил я с ним познакомиться и вот что узнал.

Жил себе мальчик и жил в своем Кунашакском районе, ничем особенным не отличался, но была у него страсть: время от времени что-нибудь жечь. И не то. чтобы со злобы какой, а так — хочется почему-то. Подрос он до возраста, когда на работу принимают и устроился в пожарную команду. Без пожаров там ему было скучно, потому он на той базе, где работал, втихаря поджигал что-нибудь, а потом уходил, звонил своим же и вместе с ними тушил. То ящики подожжет, то на балке под крышей огонь затеет. В конце концов доподжигался: кто-то увидел и сказал кому надо. Притянули паренька к ответу следователи. Тот по простоте душевной сознался сразу, ему даже в голову не пришло запираться. Для следователей Системы лучшего и не придумаешь, поскольку все они, чуть ли ни поголовно, внуки Вышинского и признание обвиняемого для них — царица доказательств. Когда я читал обвинительное заключение Кумача, то только присвистывал от удивления: не безграмотность следователя удивляли меня (мой следователь, например, очень часто подчеркивавший, что он — потомственный дворянин и интеллигент в четвертом поколении, пишет в протоколах: «учавствовал», Тимофеева-Ресовского именует Тимофеевым-Лисовским, а газ СО обозначает не иначе, как ЦО), к этому я привык, а доказательства, которыми оперирует следователь, обвиняя Кумача. Вот одно из них: свидетельством того, что именно Кумач поджег находящуюся во дворе базы деревянную тару, служит заявление одной из работниц базы, что в этом месте базы нет электропроводки (то есть не могло возникнуть короткого замыкания и искры), в день загорания не было грозы (то есть — не молния причиной) и в этот день была смена Кумача. И — все! Ну ладно следователь такой умный, но прокурор? Он-то куда смотрит? А туда и смотрит, куда и следователь, одному хозяину они служат.

Когда я спрашивал Кумача, а зачем он так легко признавался в поджогах, он был искренне удивлен — а что тут такого? Спросил я его: а вот все эти пожары его рук дело? «Нет, - ответил Кумач, - и другие поджигали». Так зачем ты сознаешься, на себя берешь? «А мне нравится жечь, очень нравится», — ответил Кумач.

Не специалист я, но, по-моему, тут классический случай психического заболевания.

И последнее про Кумача. Кумач — это кличка, от слова «кум», то есть оперативник тюремный. Наш простодушный герой состоял у кума на службе, потому и «грел уши2, не таясь. Впрочем, не таился он не от того, что чувствовал защиту ментовскую, а по своему болезненному простодушию. По нему и к куму на службу попал.

в) Василий Васильевич (Вася).

Пять месяцев уже просидел я в тюрьме, когда после очередной «разброски» карантинной камеры попал к нам Василий Васильевич — опустившийся бомж, в одежде затрапезного вида. И мысли ни у кого не возникло, что Вася (по имени-отчеству в камере никого не зовут) может претендовать на место на «шконаре» (на нарах) — спать ему на «паркете», то есть на полу, где он и привык, видимо, спать и на воле.

Когда Васю ввели в камеру, я сидел за столом и играл в шахматы. Поскольку соперников по игре у меня как-то не было, то я всегда с нетерпением ожидал нового жильца - а вдруг? И вот Вася вошел и сразу кинул взгляд на доску: «Тут играют?» Давно уже я заметил, что талант человеческий к чему-либо по внешнему виду трудно определить, и что место на социальной лестнице отнюдь не определяет степень талантливости. Что конкретно до способностей к шахматной игре, то у какого-нибудь бродяги они могут быть много выше, чем у иного профессора.

Пригласил я Васю к столу. Разговорились. Как обычно, прежде о своих уголовных статьях, 108-я вторая у Васи. Тюкнул Вася топором любовника жены и не из ревности к нему, как бы сразу подумалось, а из-за плохого отношения к Васиным дочкам. С семьей Вася не жил — ушел издома. Жена — алкоголичка. Вася работал на мясокомбинате, носил оттуда детям мясо, жена же мясо продавала и с любовником на вырученные деньги пила. Девочки ходили по соседям побирались. В один из таких моментов, когда Вася пришел к своим дочерям порадоваться, что они сыты принесенным накануне мясом, он узнал от соседки, чтомясо тут же продали, дети голодные, вчера жена его с любовником пила и сейчас пьет, а дети в подъезд выгнаны. Легко представить, что произошло в душе у Васи. Залетел он в квартиру: за столом пьяные жена и ее любовник, у порога топор стоял, которым то самое мясо Вася вчера разрубал, ну и подняться тот здоровенный детина не успел, как тщедушный Вася рубанул ему по шее. Досталось бы и жене, да успела та убежать.

Василий быстро остыл, вызвал скорую, сдался властям.

Играли мы с ним в шахматы потом, разговаривали, поддерживал я его, чем мог, ибо передач Василию не было никаких, писал заявления ему, ходатайства и слово за слово узнал про его детство, юность и всю жизнь. Интересная была у Василия Васильевича семья: немцы они. Отец знал семь языков, в том числе китайский. С 39-го года был разведчиком в Германии,в 44-м вернулся. Вернулся и... устроился шахтером в шахту в Коркино. (Какое интересное совпадение: мой отец, вернувшись годом позже, так же попал на шахту в Коркино, но туда его «устроили», так как был он после плена.)

История отца Василия Васильевича туманна: почему образованнейший человек, полиглот вдруг бросает всё и уходит не в монастырь (что имело бы хоть какое-то объяснение), но в шахту — простым рабочим? Или его тоже «ушли»? И какова была плата?

Детей в семье было много, все «вышли в люди». Один лишь Вася заплутался в судьбе своей. Теперь вот совершил тяжкое преступление, преступление это очевидно, доказано. Но не испытывал я и не испытываю к Васе традиционных чувств как к преступнику, то есть к лицу, сознательно творящему зло, потому что он не таков, и сюда судьба забросила его случайно, как подавляющее большинство здешних обитателей, как еще одного встретившегося мне «попутчика» — Алексея Михайловича.

г) Алексей Михайлович.

Мужчина пятидесяти с лишним лет, весь сгнивший от четырех месяцев пребывания в тюрьме, сгнивший в буквальном смысле слова: ноги — сплошные гнойные язвы (пожалуй, самое распространенное заболевание в тюрьме). Когда он попал в камеру ко мне, то, поздоровавшись, первым делом извинился за распространяемый им дурной запах. «Что за статья?» - спросил я его. «Нанесение побоев». «А часть?» И тут я с удивлением узнал, что та часть, по которой максимальный срок наказания — шесть месяцев лишения свободы. Под стражу же во время следствия законом разрешено заключать лишь тех обвиняемых, у которых статья предусматривает наказание в виде лишения свободы на срок более года. А тут — 6-ть месяцев!

И ничего: и следователь, и прокурор, и судья — все до сих пор на своих местах и прекрасно себя чувствуют. Сыты и довольны. Разъезжают на личных автомобилях. Чьими слезами автомобили эти оплаканы? На чьи деньги куплены? Это только у подследственных любят следователи и прокуроры допытываться где же они доходы берут, а сами никогда ни перед кем не отчитываются.

Вот такие составляющие полноводной кровеносной реки государства встретились мне в недрах тюремной Системы. Были и другие, были и злодеи откровенные, но подавляющее большинство — вот этот простой люд, над которым Система глумится безнаказанно, благодаря которому она сыта и благополучна. А почему именно эти сирые, несмелые люди и есть большинство жителей следственныхтюрем (а затем и зон), я уже говорил: потому что следственный и прокурорский аппарат наш труслив и настоящую рыбу ловить попросту боится. Добавьте еще сюда ужасающий непрофессионализм Системных винтиков.

Глава очередная. Движущие силы Системы

Очень коротко, не вдаваясь в нюансы, не описывая детали и случаи, минуя закоулочки мелких капилляров Системы (которые, между тем играют существенную роль в тюремном быту: возможность помыться, постирать, приготовить пищу, сон по очереди борьба с «семейками» и так далее, так далее, так далее) я рассказал, сколько сумел, про тюремную систему — только про макушечку надводной части айсберга. Многое я просто упустил: отдельной главы, я уверен, заслуживает описание провокаций, которые учиняют вам в ИВС (почти исключительно в ИВС, так как там вы в непосредственной близости от прокуратуры и следствия, которые и являются режиссерами провокаций). Так же надо бы описать отдельно личные связки: следствие-арестанты, потому что в общей среде тюремного быта есть особые арестованные, которые по какой-то причине не любимы следствием особо и тогда над ними учреждается особый надзор: в деле ставится красная полоса и поехало. Эту главу обязательно надо написать, тем более мне есть что сказать, так как я как раз тот «особой государев преступник». Но я не делаю этого сознательно, потому что хочу показать ужас типичный, который испытывает любой, даже самыйсмирный, самый лояльный к тюремным властям. Я хочу понять - почему так происходит и ведется в тюрьме, вообще в Системе «органов».

Наблюдения мои и выводы не претендуют на всеобъемлимость и окончательную истину: это всего лишь догадки, ограниченные моими знаниями этой системы и моими способностями к анализу.

Так вот, причин тому я вижу три.

Первая: Безусловное, ни мгновение не подвергающееся сомнению тюремщиками и что ужаснее всего, самим обвиняемым, признание виновности обвиняемого. Смирение перед властью просто поражает: человек считается преступником с момента выписки ему повестки явиться к следователю. Сам он подавлен, сломлен, растерян. «Берущий» его «опер» нагл, хамоват и бесцеремонен: «Пройдемте». «Общественность» тут же затаивается: боится задать вопрос, что-то опубликовать, не говорю уж о том, чтобы возмутиться. Соседи перешептываются, сослуживцы переглядываются, все — ждут. Все сразу «сдают» задержанного в полную власть следователю, а тот уж куражится всласть, ибо — бесконтрольно и безнаказанно.

Безнаказанность тюремщиков (к ним я отношу и следствие,и прокуратуру, помимо непосредственно администрации и кадров тюрем) — вторая причина. В своих описаниях я давал некоторые примеры грубейших нарушений уголовных и уголовно-процессуальных законов, допускаемых тюремщиками — кто-то из них привлечен к ответственности? Ни прокуратуре, ни уж тем более руководителям тюрем не придет в голову подвергнуть надзирателей уголовному преследованию. Уж в совершенно сказочном случае их привлекут к дисциплинарной ответственности. И за одно и то же действие «обычный» гражданин получит 3 года общего режима в ИТК, а прапорщик СИЗО — замечание по службе. Мой следователь все мне клялся и божился, что он привлекал надзирателя к уголовной ответственности за битье, чем вызывал во мне очередной приступ презрения к нему — именно в эти дни Сникерс вытянул дубинкой двух арестантов, возмутившихся очередной провокацией сержанта. Вы думаете, что-то последовало со стороны прокуратуры? Беспредел тюремщиков абсолютный. Они наглы от безнаказанности.

Третья причина — страх арестантов. Арестант боится тюремщика просто на генетическом уровне. Он боится всего и всех: следователя — за то, что тот добавит срок, если его не слушаться.(Обратите внимание на чрезвычайно важную деталь: арестант уверен, что срок дает следователь - не суд, как оно, вроде бы и есть; не прокурор, как считали раньше (помните поговорку: «Прокурор добавит»?), а — следователь. Арестанты полностью уверены, что как напишет следователь в обвинительном заключении, так и будет: суд лишь печатает определение следователя. В суд не верит никто. Именно в суд, как в суд. Всё — следователь. За ним квалификация преступлений, определение срока. Правы арестанты? Жизнь говорит: да.) Арестант боится администрации тюрьмы: не понравишься ей — сообщит следователю, тот добавит срок (опять все на следователя). Арестант боится проверяющих: не дай бог пожаловаться на администрацию тюрьмы, та обидится, сообщит следователю и т.д. Мне возразят: но ведь бунтуют! Заложников берут. По телевидению это показывают. Показывают. Бунтуют. Но — кто? Доведенные до отчаянья люди, побывавшие в зоне, отсидевшие срок, а то и не один — те арестанты, которым терять нечего, а сил терпеть уже нет. Я не для оправдания их действий говорю — для ясности ситуации. Потому что я говорю о других арестантах — подследственных, но еще не сидевших. Это их быт тюремный я описываю — ту самую макушечку видимой части тюремного айсберга.

Можете ужаснуться оставшейся за рамками этого рассказа громадине. Меня она ужасает. А вас?

Необходимое послесловие

У читателей должно сложиться впечатление, что я с неприязнью отношусь к тюремщикам (в том смысле этого слова, который я туда вкладываю) и, скажем так: скорее с симпатией к арестантам — ко всем этим ворам, насильникам и убийцам. И это — нехорошо потому что первые, при всех их недостатках-таки охраняют нас от насилия; а вторые, как бы трудно им ни было в тюрьме — преступили закон, совершили-таки и кражу, и насилия, и т.д., — что дурно.

Отвечаю такому мнению.

Во-первых, безнравственность не оправдывает ничто. Глумление не оправдывает ничто. А тюремщики отнюдь держатся властью не для защиты нас с вами: это институт покорения народа. Выскажу совершенно дикое, крамольное и сумасшедшее для многих мнение: закройте сегодня имеющиеся тюрьмы — всплеска преступности не произойдет. Выпустите 80-90% следственно-арестованных сегодня — преступный климат в стране станет мягче. И намного.

Во-вторых, я совершенно не оправдываю своих сокамерников. Но я пишу им ходатайства, заявления, консультирую их в силу своих способностей. Да, я на их стороне в их отношениях с тюремщиками, с этой жестокой, античеловеческой системой. Объясняю почему. Когда на фронте перед вами в неприятельском окопе враг, вы стараетесь как можно быстрее убить его и вы, видимо, правы. (Говорю — «видимо» потому что в наше время понятие врага столь извращенно - чеченец враг, «душман» — враг, литовец — «не наш», — ни в коем случае я не имею их ввиду: я говорю об «идеальной» войне. Правда, таких войн не бывает). Но вот закончился бой, и вы пленили своего врага. Вот он перед вами: насильник, убийца, пришедший с оружием на вашу землю. Достоин всяческого презрения, ненависти и наказания.Но если вы начнете глумиться над ним, даже если просто пнете его ногой — я на его стороне. Вам, вашим только что раненым этим же пленным, — друзьям не хватает бинтов, лекарств, но если ранен и пленный — прежде окажите помощь ему. И только так, иначе как люди мы ничего не стоим — ничего.

Вот поэтому я на стороне арестантов, а не глумящихся над ними тюремщиков. Это — главная. Но к ней еще тысяча нюансов.

И последнее. Все это написано в условиях, отнюдь тому не способствующих. Никакому редактированию не подвергалось: я даже не имел возможности прочитывать то, что написал ранее. Потому вероятны повторы, отсутствие логических связей между главами и т.д. Но что есть — то есть. Основное свое назначение рассказ мой надеюсь, выполнил. Дай-то бог.

Николай Щур

СИЗО-3 г.Челябинска,

камера 169.

Февраль 1995 г.

• *. 

  Нет, не уровень интеллекта: эти записи, эти игры в слова использовали как образец почерка для проведения почерковедческой экспертизы по делу. Нарушение процессуальных норм? — Конечно. Но когда наше следствие придерживалось их? И когда прокуратура надзирала как должно за следствием? Эта упряжка одна: прокуратура для того и создана, чтобы «законно» оправдывать следственный беспредел. Никогда не стоит забывать что это за Система, кем создана, кому служила и служит.